Работа-победитель международного конкурса творческих работ "Репрессирован, но не сломлен"

 

Иван Кондратенко,
Россия

НЕСЛОМЛЕННЫЙ ПОЭТ

«Из всех этих молодых поэтов самым талантливым,
изумительно талантливым, был, несомненно, Володя Свешников.
В иных условиях ему принадлежало бы великое будущее»
Д.С.Лихачев

Он был отчаянным человеком. Таким, каким, наверно, и должен быть настоящий поэт. Поэтому и прожил совсем короткую жизнь. Всего 36 лет…
А еще он дружил с Дмитрием Сергеевичем Лихачевым. И делил с ним крохотную камеру – монастырскую кладовую в Соловецком монастыре. Сюда Владимира Свешникова забросила судьба после долгих скитаний, после жизни в Париже, Берлине, Константинополе, Одессе…
Владимир Свешников родился в 1902-м в Петербурге. «Отец мой – журналист буржуазных газет», — скажет он позже на допросе в ОГПУ. И соврет. Его отец был белым офицером, и вся семья Свешникова бежала в 1920-м году из Одессы (где он, кстати, закончил гимназию) сперва в Константинополь, затем, как и тысячи других эмигрантов, — в Париж.
Здесь жизнь Свешникова испортили бесконечные ссоры с отцом. Владимир мечтал вернуться на Родину, благоразумный отец не пускал его. Ярая ненависть к отцу заставила Свешникова взять себе творческий псевдоним «Кемецкий» – девичью фамилию своей матери. В.Кемецким его и запомнили в эмигрантской газете «Накануне», где увидели свет первые его стихи. Газета выходила в Берлине и стояла на сменовеховских, «национал-большевистских» позициях, как любили выражаться ее многочисленные противники. Здесь печатались Осип .Мандельштам и Константин Федин, впервые выступил в печати в качестве  писателя Михаил Булгаков, а редактировал ее долгое время А.Н.Толстой
В 1924-м Свешников-Кемецкий вступил в самодеятельный французский комсомол. Вскоре он порвал всякую связь с родителями, уехал в Берлин. Судьба уделила ему полгода, чтобы нелегально пожить в германской столице, числясь в Югенбунде – немецком комсомоле. Отсюда он был депортирован снова во Францию. Наконец, в 1926-м Кемецкого принял СССР.

В душной обстановке молчания Свешников не стеснялся выражать свои сокровенные мысли, в том числе, и о политике. Немудрено, что очень скоро Кемецкий попался в когти ГПУ. А пока, будучи свободным, Свешников побывал в Рыбинске, Тифлисе (где, кстати, работал корреспондентом газеты «Заря Востока»), Москве. Он был арестован на пути из Тифлиса в Ленинград, в Харькове.
«Свешников В.С. постановлением особого совещания от 18 мая 1927 года заключен в лагерь на три года как организатор контрреволюционной организации «Союз защитников демократии ВЛКСМ Грузии им. Троцкого»…». Такие бредовые обвинения «клеили» тогда чуть ли не каждому третьему, попавшему в сталинскую мясорубку.
Свешников провел три года в лагере, но на этом страдания его не окончились. То же «особое совещание» взмахом пера отправило опального поэта в Соловецкую ссылку еще на два года. В это время на Соловках были собраны сливки русской интеллигенции. Поэтические вечера, литературные публикации в местном журнальчике «Соловецкие острова» (который, кстати, можно было достать в любой точке СССР и даже за границей), работа в Соловецком музее и библиотеке занимали свободные часы ссыльных интеллигентов. Здесь отбывал свое горькое наказание и молодой Дмитрий Лихачев, впоследствии прославленный ученый, академик, а пока никому неизвестный изгнанник.
Вот как много лет спустя Д.С. Лихачев описал первую встречу с поэтом: «Однажды я был привлечён каким-то шумом у лестницы, что вела из трюма на палубу. Я был неподалёку от этого места, быстро слез с нар и подошёл. И увидел следующее. Какой-то молодой человек, лет 25-26, человек маленький, худой, светловолосый и, насколько можно было видеть при слабом освещении, очень бледный, подался на несколько ступенек вперёд. А перед ним стоял огромный детина конвоир, с трудом сдерживающий огромного пса, который, поднявшись на задние лапы, ощерился на маленького человека. Но тот, весь дрожа от волнения, негромко, но с необычайной силой, с огромным напором, с грозой в голосе бросил конвоиру: «Не подходи…Убью!», — нагнулся и с силой, которой никак нельзя было в нём ожидать, вырвал из ступеньки доску и, замахнувшись, приблизился к конвоиру. И так он был страшен, так грозен, что не только конвоир, но и его собака подались назад и скрылись на палубе.
Вместе с несколькими товарищами я подошёл к этому человеку. Он был страшно взволнован. Его лихорадило. Мы с трудом увели его назад, усадили. Оказалось, что ему надобен был глоток воздуха. Он задыхался и сказал мне, что больше не в состоянии терпеть и готов был пойти на всё и, собственно, даже хотел, чтобы конвоир его пристрелил, чтобы разделаться сразу со всеми этими муками, со всем этим плавучим адом, каким была наша баржа».
Вскоре между поэтом и будущим ученым завязалась крепкая дружба. Дмитрий Лихачев и другие сокамерники подкармливали Свешникова и помогали ему как могли. В ссылке он жил отчаянной, крайне непрактичной жизнью. «Вид у него был всегда обиженного ребенка. Ему было на вид, если вглядеться, лет 20 с небольшим. На самом деле ему было под тридцать», — писал Д.С.Лихачев.
К штрихам портрета В. Кемецкого можно добавить то, что в Соловецком заточении он был вечно голоден и выглядел полнейшим оборванцем. Синий от холода и голода, в деревенском полушубке с огромным выдранным клоком Владимир целыми днями пропадал в библиотеке. Но «босячий» вид был лишь внешним обрамлением Кемецкого. За неприглядной наружностью скрывалась пылкая и ранимая душа. Вот что вспоминал о нем Д.С. Лихачев: «Поражала его искренность и непосредственность: на его лице отражались все его чувства. Его приходилось часто как-то заслонять и защищать, так как он сразу реагировал на каждую несправедливость, грубость. Было даже иногда что-то истерическое в его возмущенных криках. Свой гнев он направлял иногда даже против тех, кто ему помогал. Сокамерники ему все прощали за талантливость его поэзии».
Кемецкий печатался в журнале «Соловецкие острова», газетах «Новые Соловки» и «Советское Беломорье». Здесь, по общему признанию, он был лучшим из поэтов. Однако в журнал вошла лишь малая доля его ярких творений. Лихачев вспоминал, что стихи Кемецкого, написанные в эмиграции, претендовали на «интеллигентность» и потому отставали от его ссыльной поэзии. Позднее читателя привлекло то странное ожидание смерти, которым была пропитана поэзия Кемецкого.

…Сквозь эти тусклые мгновенья…
Сей миг приветствую, как праздник…
Суровый час грядущей казни.
Вы лёгкие! И больно мне –
И радостно полёт ваш милый
Следить – в огромной тишине
Моей тюрьмы, моей могилы.

Казнь в виде расстрела встретила Владимира Кемецкого ровно через десять лет. А рассвет его творчества пришелся на послессыльную пору, когда поэт переживал апогей своих бедствий. Некоторое время Кемецкому пришлось застрять в маленькой, незнакомой ему Кеми – здесь бывших ссыльных держали до начала «навигации». Вот как заточение в Кеми отразилось в стихотворении Свешникова «Перед навигацией»:

Еще бесплодный снег мертвит поля,
Расстаться море не спешит со льдами,
И ветер ходит резкими шагами
Вдоль ржавых стен угрюмого кремля.

Вскоре вновь пересеклись судьбы Владимира Кемецкого и Осипа Мандельштама. Как и Мандельштаму, Свешникову запретили жить в двенадцати крупнейших городах СССР, своим пристанищем он выбрал Воронеж и поселился здесь в апреле 1932-го. Видимо, столица Черноземья приняла поэта холодно, и уже в январе 1933-го, ссылаясь на суровые материальные трудности, он переехал в Орел. В этом городке он познакомился с «троцкистами» (так в «деле») – группой ссыльных, которые помогли Кемецкому заплатить за квартиру и еду. Здесь всплывают имена Давида Мильнера, Марии Юфко, Михаила Мирова, Романа Шонии… По материалам следствия, все они агитировали рабочих обувной фабрики против советской власти, собирались на квартирах и тайком критиковали политику государства. Вот почему В.Кемецкий не задержался и в Орле – в феврале 1933-го ОГПУ уже сшило «дело» на него и его новых знакомых. Теперь он отправился в ссылку в глухой уголок Башкирии. Смерть близилась.
15 февраля 1935-го ссылка Кемецкого заканчивается. По слухам, последние годы жизни В.Свешников провел в Архангельской области в страшной нужде. 29 января 1938-го в Ухтпечлаге под Воркутой на глухой и печально известной станции узкоколейки «Старый Кирпичный Завод» Владимир Кемецкий был расстрелян. Реабилитирован в 1989 году.
Рукопись более двухсот стихотворений Кемецкого чудом сохранилась у его друга-поэта А.Панкратова, с которым он отбывал соловецкую ссылку. Поэзию Свешникова также можно найти в альманахе Советского фонда культуры «Наше наследие» под редакцией В.П.Енишерлова. Большие подборки стихов Кемецкого печатались и в виде приложений к воспоминаниям Д.С.Лихачева.
Что мы знаем о духовной жизни 30-х, исключая пышную мишуру демонстраций, подхалимские стишки придворных, карманных поэтов и официозные песни вроде «Широка страна моя родная…»? Да почти что и ничего... Лучшие, независимые и отчаянные ее творения бесславно погибли за колючей проволокой лагерей, до нас дошли лишь крохи. Вот почему стихи Владимира Кемецкого заслуживают большего, чем пыльного прозябания на полках архивов. Они – достояние русского народа, его духовный кладезь, рожденный страданием, борьбой и унижением растоптанного государством человека…

Максиму Горькому
сонет
Кто доверялся песне и мечте,
Кто не страшился странствия земного,
Кто падал от усталости и снова
Бродяжничал. Кто в очи нищете
Умел глядеть с улыбкой, — знают те,
Какую радость возвести готово
Подчас простое, человеческое слово,
Иль возглас чайки в бледной высоте…
И ты напрасно вкрадчиво и тихо
Нашепчиваешь, горестное лихо.
Прочь, одноглазое, доколе нить
Годов моих прядется, укоризне
Бесплодной не продам я жизни,
Не разучусь смеяться и любить.
«Соловецкие острова». 1929. № 1

***

Над снегом воздух тих и мглист
Вечерний. Солнце напоследки
Похоже на потухший лист,
Едва держащийся на ветке.
Своих лишенная красот,
Земля узнала — теплый ветер
Сей лист поблекший оборвет
И звезды горькие засветит…
Прислушайся, от стужи пьян,
Под окнами уже рокочет
Величественный океан
Последней ледовитой ночи.
Но, Муза, не печалься ты,
И не страшись угрозы рока.
—Прекрасны белые цветы,
На стеклах выросшие окон…
Ты поселись в моем углу
С гремящим холодом в соседстве,
И наступающую мглу
Вином и песнями приветствуй.
Белая ночь
Двух бледных зорь немая встреча…
И крылья чаек… и залив…
Всю ночь не умирает вечер,
С часами утренними слит.
Плывут в изменчивом движеньи
Вдоль искривленных берегов
Расплывчатые отраженья
Зеленоватых облаков.
И так утомителен над нами
Двойной зари двуличный свет
Обманчивое упованье,
Забытой страсти мертвый след.
«Соловецкие острова». 1929, №1, стр.46
 
Перед навигацией
В иных краях безумствует земля,
И руки девушек полны цветами,
И солнце льется щедрыми струями
На зеленеющие тополя…
 
Еще бесплодный снег мертвит поля,
Расстаться море не спешит со льдами,
И ветер ходит резкими шагами
Вдоль ржавых стен угрюмого кремля.
 
Непродолжительной, но бессонной
Бледнозеленой ночью сколько раз
Готов был слух, молчаньем утомленный
Гудок желанный услыхать, для нас
О воле приносяший весть, быть может…
Но все молчит. Лишь чайка мглу тревожит.
«Соловецкие острова». 1930, №2-3, стр.54
 
Песня о возвращении
Разбиваются в море льды,
Вдоль тропы прорастает трава,
Острый запах соленой воды
Обволакивает острова.
 
Разбиваются льдины, звеня,
Хриплый ветер кричит, смеясь…
Ты едва ли узнаешь меня
В нашей встречи вечерний час
 
Снег блестит на моих висках,
На лице — морщины легли,
Ибо тяжко томит тоска
На холодном краю земли…
 
Слишком долго к тебе одной
Белой вьюгой рвется душа,
Когда сполох мерцал надо мной,
Как прозрачный твой, синий шарф.
 
Слишком много ночей я вникал
В зимних звезд летящую мглу —
Ожерелья твои вспоминал,
Ниспадающие на грудь…
 
Я приду — и внесу в твой дом
Запах водорослей и смолы,
Я приду поведать о том,
Что узнал у замшелой скалы.
 
И прочту я тебе стихи
О стране, где не пахнут цветы,
Не поют по утрам петухи,
Не шуршат по весне листы.
 
Расскажу тебе про народ
Неприветливых этих мест —
Он отважно и гордо живет,
Бьет тюленей и рубит лес…
 
Потускнеют в камине огни,
Затуманится голова…
Все равно, ни к чему они,
Человечьи, пустые слова…
 
Замолчу, оборву рассказ,
Попрошу для трубки огня…
Может быть, хоть на этот раз
Ты сумеешь услышать меня.
Вл. Кемецкий. 1930, №5
 
***
Заброшен я в тринадцатую роту,
Где стены прошлым отягощены,
Где звук псалмов сменила брань шпаны,
Махорка – ладан, сумрак – позолоту.
Как древле жрец, которому видны
В мечтаньях небожителей высоты,
Пел гимн и смолы сжигал без счету
Во мгле святилищ, полных тишины –
Так я, вам благодарный заключенный,
Под сводами собора заточенный,
Во храме обветшалом и глухом,
Спешу гиперборейской Афродиты
Восславить лик, увы, от взора скрытый –
Махорки воскуреньем и стихом.