Работа-победитель международного конкурса творческих работ "Репрессирован, но не сломлен"

 

Александра Хлебостроева,
Россия, Украина

ВАСИЛЬ СТУС

На колымском морозе калина
багровеет слезами зимы.
Дымным солнцем объята равнина,
и собором звенит Украина,
написавшись на сводах тюрьмы.
 
Безголосье, безлюдье, безбрежье,
только солнце пространство и снег.
Колесом покатилось тележьим
Мое сердце в медвежий ночлег.
 
Оголенные ветки кричали,
и олень разрастался во мгле,
и сходились концы и начала
на чужой – не на отчей земле.
ВС – 389/36
(перевод с украинского Ю.Беликова)

«Как это гадко – снимать голодовку, так ничего и не добившись. Больше я так делать не буду». 6 января 2008 года поэту и правозащитнику, члену Украинской Хельсинской Группы Василю Стусу не исполнится 70 лет.

Василь Семенович Стус родился в Винницкой области в 1938 году. Вскоре после рождения сына семья переехала в Донецк (Сталино), спасаясь от раскулачивания. Окончив Сталинский педагогический институт с красным дипломом, Стус работал учителем украинского языка и литературы в Кировоградской области. В 1959 году в «Литературной Украине» появились его первые стихи.
В 1972 г. впервые осужден за «систематическое изготовление, хранение и распространение документов антисоветского характера, которые порочили и подрывали советское государственное устройство», а также обвинен в антисоветской агитации. 5 лет строгого режима (Мордовская АССР) и три года ссылки (Магадан).
О своей готовности вступить в УХГ он впервые заявил в октябре 1977 года. Вернувшись из ссылки в Киев в августе 1979 года, несмотря на очевидную опасность, Стус становится членом Группы: «В Киеве я узнал, что людей, близких к Хельсинской группе, репрессируют наиболее грязным образом. Так, во всяком случае, судили Овсиенко, Горбаля, Литвина, так погодя расправились с Чорновилом и Розумным. Такого (подчеркнуто автором – ред.) Киева я не хотел. Видя, что Группа фактически оставлена на произвол судьбы, я вступил в нее, потому что не мог иначе. Если жизнь отобрана – в крохах не нуждаюсь… Психологически я понимал, что тюремные ворота уже открылись для меня, что вскоре они за мной закроются – и закроются надолго. Но что я должен был делать? За границу украинцев не выпускают, да и не очень уж хотелось за ту границу: кто же здесь, на Украине, станет гласом возмущения и протеста? Это уже судьба, а судьбу не выбирают. Ее принимают – какая она ни есть. А если не принимают, тогда она насильно выбирает нас…» («Из лагерной тетради», 1983). На свободе Стус задержался ненадолго: уже в мае 1980 он был вновь арестован. На этот раз он попал в «олимпийский набор»: Москву и Киев, где проходила часть Игр, очищали от нежелательных элементов, в том числе от уцелевших диссидентов. «Антисоветская агитация и пропаганда» на этот раз заключалась в написании стихов и писем к Андрею Сахарову, Левко Лукьяненко, к киевским друзьям, а также заявлений в прокуратуру по поводу репрессий против украинского правозащитника М. Горбаля.
Суд приговорил Стуса к максимально возможному наказанию – 10 лет особого режима и 5 лет ссылки. Во время процесса подсудимый неоднократно подвергался пыткам, а также был лишен последнего слова до оглашения приговора. Все, что ему удалось – это выкрикнуть после слов «Суд окончен» строку Лермонтова: «И вы не смоете всей вашей черной кровью поэта праведную кровь!» Как вспоминали друзья, Василь Стус выглядел очень усталым – на лице ни кровинки, бледный. На свидании после суда сказал жене, что такого срока он не выдержит.
Из письма А. Сахарова к участникам Мадридской конференции, опубликованного в журнале «Хроника текущих событий»:
«В защиту Василия Стуса.
1980 год ознаменовался в нашей стране многими несправедливыми приговорами и преследованиями правозащитников. Но даже на этом трагическом фоне приговор украинскому поэту Василю Стусу выделяется своей бесчеловечностью. …Юридическая машина сработала по своим нечеловеческим законам и обрекла человека еще на 15 лет страданий. Так жизнь человека ломается без остатка – как расплата за элементарную порядочность и нонконформизм, за верность своим убеждениям, своему «я». Приговор Стусу – позор советской репрессивной системы. Я призываю коллег Василя Стуса – поэтов и писателей во всем мире, своих коллег-ученых, «Международную амнистию», всех, кому дороги человеческое достоинство и справедливость, выступить в защиту Стуса. Особо я обращаюсь к участникам мадридского совещания… Приговор Стусу должен быть отменен, как и приговоры всем участникам ненасильственного правозащитного движения».
Новый срок Василь Стус отбывал в лагере особо строгого режима ВС-389/36 в с. Кучино Чусовского района Пермской области, известном как «лагерь смерти». В разное время и в разных камерах здесь содержались члены Украинской Хельсинской Группы И. Кандыба, В. Калиниченко, М. Горынь, М. Никлус, И. Сокульский, П. Рубан, Н. Горбаль, В. Пяткус, Л. Лукьяненко, О. Бердник, Б. Ребрик, Д. Шумук, В. Овсиенко, так и не вышедшие на свободу А. Тихий, Ю. Литвин, В. Марченко, В. Стус, а также председатель Группы Н. Руденко.
Если в сталинские времена, когда истреблялись целые категории населения, непригодные для строительства коммунизма, брошенным на превращение в лагерную пыль человеком власть больше не интересовалась, то во времена Стуса вынесенный судом приговор еще не был окончательным. В это время уже редко кто попадал в политические лагеря «ни за что». Это были активные люди, которые, освободившись, могли восстать снова. Поэтому власть пристально следила за каждым, определяла значимость личности, ее потенциальные возможности – и соответственно к ней относилась. Это была своего рода экспертиза: изучали тенденцию развития (упадка) того или иного человека и принимали превентивные меры, чтобы из него не выросла еще большая опасность. С этой точки зрения Василь Стус в самом деле представлял особую опасность для существующего строя.
Самый большой страх власть испытывала перед стихами Стуса – иначе как объяснить, что все они последовательно изымались и уничтожались? Сегодня еще остается надежда, что в не рассекреченных архивах КГБ сохранилось что-то из созданного Стусом в пермский период, но эта надежда довольно призрачная… Большинство написанного в Мордовии Стус как-то сумел переслать на волю, в том числе кое-что в письмах. Иногда писал стихи в сплошную строку и заменял неудобные для цензуры слова (тюрма – юрма, колючий дріт – болючий світ, Україна – батьківщина). Из Урала же отослать в письме стихотворение было невозможно.
«В феврале 1983 года Стуса бросили в одиночку на год. Когда он вышел оттуда, то нас с ним свели в 18-й камере примерно на полтора месяца, – вспоминает член УХГ В. Овсиенко. –Я перечитал его самодельную тетрадь в голубой обложке с несколькими десятками стихов, написанных верлибром, и тетрадь в клеточку с переводами 11 элегий Рильке. Тогда я был в тяжелом состоянии и не смог выучить ни единого стихотворения. Да и не думал, что нас так быстро разведут. В последних письмах этот сборник Василь называет «Птица души» и пишет, что было там до 300 стихов и столько же переводов. Та «Птица» не вылетела из-за решетки. И не будем утешать себя сладкой сказочкой, что рукописи не горят. Михайлина Коцюбинская говорит, что творчество Стуса – как дерево с обрубленной вершиной. От пяти его кучинских лет осталось всего несколько писем и текст, названный в изданиях «Из лагерной тетради»…»
Кто мог в неволе не писать – тому было легче. Художник же, говорил Юрий Литвин, похож на женщину: если у него зреет творческий замысел, то он должен разродиться произведением. И как матери тяжело видеть, что уничтожают ее ребенка, так и художнику, если уничтожают его сочинение. А особенно, если вырывают твое дитя из утробы недоношенным и растаптывают грязными надзирательскими сапогами…
Но все же Стус писал там, где писать было преступлением. Тем более такие вещи, как «Из лагерной тетради». По мнению сокамерника Стуса Балиса Гауяскаса, одной из причин его гибели было появление в печати на Западе этого текста. Эти 16 листочков занимают в книге 12 страниц, но их взрывная сила была такой, что погубила и самого автора…
Однако наиболее вероятная причина произошедшей трагедии – выдвижение творчества Василя Стуса на соискание Нобелевской премии 1985 года. Его стихи публиковались на многих языках, мир видел уровень таланта украинского поэта не через призму диссидентства, а как художественное явление. Выдвигал Стуса Генрих Белль, лауреат Нобелевской премии 1972 года и президент международного ПЕН-клуба. Он был уверен, что 24 октября эта премия Стусу будет присуждена. Но так не думала Москва.
Летом 1985 года Василь Стус лишь ненадолго выходил из карцера и сидел в одной камере с писателем Леонидом Бородиным. Камера маленькая – раскинешь руки и достанешь стены. Двойные нары, две табуретки, тумбочка одна на двоих и параша. На нарах можно находиться лишь восемь часов в сутки. Сидеть на них в иное время – нарушение режима.
Однажды ночью солдат на вышке громко пел. Бородин поднялся, нажал на кнопку звонка, вызвал надзирателя и попросил позвонить солдату, чтобы не мешал спать. Назавтра оказалось, что это Стус разбудил всю тюрьму – и его бросили в карцер на 15 суток. Бородин ходил объясняться к начальнику лагеря майору Журавкову, но у того была другая задача: уничтожить Стуса.
Через несколько дней после карцера, а именно 27 августа, – новая напасть. Стус взял книжку, положил ее на верхние нары и так читал, опершись на нары локтем. В дверной глазок заглянул прапорщик Руденко: «Стус, нарушаете форму заправки постели!». Стус принял другую, разрешенную позу. Но дежурный офицер, старший лейтенант Сабуров, Руденко и еще один надзиратель составили рапорт: Стус в рабочее время лежал на нарах в верхней одежде и на замечание гражданина контролера вступил в пререкания. 15 суток карцера. Выходя из камеры, Стус сказал Бородину, что объявляет голодовку. «Какую?» – «До конца».
Карцеры находились в северной части барака, в поперечном коридорчике. Стуса содержали в 4-м, на углу, ближайшем к вахте. 2 сентября заключенные в рабочих камерах слышали, что Стуса водили к какому-то начальству. Возвращаясь оттуда, он в коридоре умышленно громко повторял: «Накажу, накажу… Да хоть и уничтожьте, гестаповцы!» Так он извещал товарищей, что ему грозили новым наказанием.
Эстонец Энн Тарто вечером выносил готовую продукцию из камер и разносил работу на завтра. 3 сентября он услышал, что Стус просит валидол. Надзиратель ответил, что нет врача. Тогда Энн сам сказал врачу Пчельникову, и тот дал Стусу валидол.
В противоположном конце того коридорчика, напротив, в рабочей камере № 7, работал днем Левко Лукьяненко. Если не слышно было шагов надзирателя, Левко кричал: «Василь, здравствуй!» Или: «Ахи!». Василь откликался. Но 4 сентября он не откликнулся. Вместо того около 10-11 часов Лукьяненко услышал, что в коридорчик через запасной ход зашло начальство. Он узнал голоса начальника лагеря майора Журавкова, начальника режима майора Федорова, кагебистов Афанасова, Василенкова. Открывали дверь, о чем-то потихоньку говорили. А потом – какая-то необычная тишина.
Весьма возможно, что смерть наступила от сердечного приступа. Стус держал голодовку в холодном карцере. На нем были только брюки, куртка, трусы, майка, носки и тапочки. Постель не выдается. Разве что тапочки можно положить под голову. Температура тогда днем едва ли достигала 15 градусов. Солнце в тот карцер не заглядывало. А у Стуса не было одеяла, и энергии, чтобы согреться, не было…
В 1936 году Нобелевскую премию присудили Карлу Осецкому, он сидел в это время в фашистском концлагере. Гитлер распорядился его выпустить. Москва же разделалась с украинским кандидатом на Нобелевскую премию традиционным способом: «Нет человека – нет проблемы». Ведь Нобелевскую премию присуждают только живым.
Майор Журавков, начальник лагеря, умер через 10 дней после смерти Василя Стуса.