1937 год и современность

 

1937 год и современная Россия. Тезисы «Мемориала»

 

Семьдесят лет назад, по решению высших партийных органов, в СССР развернулась очередная кровавая «чистка», длившаяся почти два года. В исторической публицистике эта репрессивная кампания нередко именуется «Большим Террором»; в народе же ее называют просто - «Тридцать Седьмой».

Коммунистическая диктатура всегда - и до, и после 1937 года - сопровождалась политическими репрессиями . Почему же именно Тридцать Седьмой стал в русском языке зловещим символом системы массовых убийств, организуемых и проводимых государственной властью? По-видимому, это случилось потому, что Большому Террору были присущи некоторые из ряда вон выходящие черты, предопределившие его особое место в истории и то огромное влияние, которое он оказал - и продолжает оказывать - на судьбы нашей страны.
Тридцать Седьмой - это гигантский масштаб чистки, охватившей все регионы и все без исключения слои общества, от высшего руководства страны до бесконечно далеких от политики рабочих и крестьян. В течение 1937-1938 по политическим обвинениям было репрессировано около двух миллионов человек.
Это невероятная жестокость приговоров: более 700 тысяч человек были казнены.
Это беспрецедентная плановость террористических «спецопераций». Вся кампания была тщательно продумана заранее высшим политическим руководством СССР и проходила под его постоянным контролем. В секретных приказах НКВД заранее определялись сроки проведения отдельных операций, группы и категории населения, подлежавшие чистке, «лимиты» - плановые цифры арестов и расстрелов по каждому региону. Любые изменения, любые «инициативы снизу» должны были согласовываться с Москвой и получать ее одобрение.

Но для основной массы населения, незнакомой с содержанием приказов, логика арестов казалась загадочной и необъяснимой, не вяжущейся со здравым смыслом. В глазах современников Большой Террор выглядел гигантской лотереей. Почти мистическая непостижимость происходящего наводила особенный ужас и порождала неуверенность огромного количества людей в собственной судьбе.

Чистка основательно коснулась, в частности, представителей новых советских элит: политической, военной, хозяйственной. Впоследствии это обстоятельство стало основой мифа о том, что Большой Террор будто бы был направлен исключительно против старых большевиков и верхушки ВКП(б). На самом деле подавляющее большинство арестованных и расстрелянных были простыми советскими гражданами, беспартийными и ни к каким элитам не принадлежащими. Но именно о людях, чьи имена были известны всей стране, в первую очередь сообщали газеты. Это увеличивало панику и усугубляло массовый психоз.

В 1937-1938 гг. возможность ареста определялась, главным образом, принадлежностью к какой-либо категории, указанной в одном из «оперативных приказов» НКВД, или связями - служебными, родственными, дружескими - с людьми, арестованными ранее. Формулирование индивидуальной «вины» было заботой следователей. Поэтому Тридцать Седьмой - это неизвестные мировой практике масштабы фальсификации обвинений. Сотням и сотням тысяч арестованных предъявлялись фантастические обвинения в «контрреволюционных заговорах», «шпионаже», «подготовке к террористическим актам», «диверсиях» и т.п.

Это возрождение в ХХ веке норм средневекового инквизиционного процесса, со всей его традиционной атрибутикой: заочностью (в подавляющем большинстве случаев) квазисудебной процедуры, отсутствием защиты, фактическим объединением в рамках одного ведомства ролей следователя, обвинителя, судьи и палача.

Это пытки как официально санкционированный и рекомендованный метод ведения следствия. Вновь, как во времена инквизиции, главным доказательством стало ритуальное «признание своей вины» самим подследственным.
Тридцать Седьмой - это чрезвычайный и закрытый характер судопроизводства. Это тайна, окутавшая отправление «правосудия», это завеса секретности вокруг расстрельных полигонов и мест захоронений казненных. Это систематическая многолетняя официальная ложь о судьбах расстрелянных: сначала - о мифических «лагерях без права переписки», затем - о кончине, наступившей будто бы от болезни, с указанием фальшивых даты и места смерти.
Тридцать Седьмой - это круговая порука, которой сталинское руководство старалось повязать весь народ. Миллионы людей на тысячах собраний заставляли бурно аплодировать публичной лжи о разоблаченных и обезвреженных «врагах народа». Детей заставляли отрекаться от арестованных родителей, жен - от мужей.

Тридцать Седьмой - это окончательная девальвация ценности человеческой жизни и свободы в народном сознании. Это культ чекизма, романтизация насилия, обожествление идола государства. Это эпоха полного смещения в народном сознании всех правовых понятий.

Наконец, Тридцать Седьмой - это фантастическое сочетание вакханалии террора с безудержной пропагандистской кампанией, восхваляющей самую совершенную в мире советскую демократию, самую демократическую в мире советскую Конституцию, великие свершения и трудовые подвиги советского народа. Именно в 1937 году окончательно сформировалась характерная черта советского общества - двоемыслие, следствие раздвоения реальности, навязанного пропагандой общественному и индивидуальному сознанию.

* * *

И сейчас, семьдесят лет спустя, в общественном менталитете и стереотипах государственной политики России (да и других стран, возникших на развалинах СССР) явственно различимо пагубное влияние как самой катастрофы 1937-1938 гг., так и всей той системы государственного насилия, символом и квинтэссенцией которого стали эти годы. Эта катастрофа вошла в массовое и индивидуальное подсознание, покалечила психологию людей, обострила застарелые болезни российского менталитета и породила новые опасные комплексы.

Ощущение ничтожности человеческой жизни и свободы перед истуканом Власти- это непреодоленный опыт Большого Террора.

Привычка к «управляемому правосудию», правоохранительные органы, подчиняющие свою деятельность не норме закона, а велениям начальства, - это очевидное наследие Большого Террора.

Имитация демократического процесса при одновременном выхолащивании основных демократических институций и открытом пренебрежении правами и свободами человека, нарушения Конституции, совершаемые под аккомпанемент уверений в незыблемой верности конституционному порядку, - это общественная модель, которая впервые была успешно опробована именно в период Большого Террора.

Рефлекторная неприязнь сегодняшнего бюрократического аппарата к независимой общественной активности, непрекращающиеся попытки поставить ее под жесткий государственный контроль, - это тоже дальнее эхо Большого Террора, когда большевистский режим поставил последнюю точку в многолетней истории своей борьбы с гражданским обществом. К 1937 все коллективные формы общественной жизни в СССР - культурной, научной, религиозной, социальной и т.п., не говоря уже о политической, - были уже ликвидированы или подменены имитациями, муляжами; после этого людей можно было уничтожать поодиночке, заодно искореняя из общественного сознания представления о независимости, гражданской ответственности и человеческой солидарности.

Воскрешение в современной российской политике старой концепции «враждебного окружения» - идеологической базы и пропагандистского обеспечения Большого Террора, тенденции к переходу на позиции агрессивного изоляционизма, подозрительность и враждебность ко всему зарубежному, истерический поиск «врагов» за рубежом и «пятой колонны» внутри страны и другие сталинские идеологические шаблоны, обретающие второе рождение в новом политическом контексте - все это свидетельства непреодоленного наследия Тридцать Седьмого в нашей политической и общественной жизни.

Легкость, с которой в современном российском обществе возникают и расцветают различные национальные фобии, несомненно унаследована нами в том числе и от «национальных спецопераций» 1937-1938, от обвинений в предательстве и депортации целых народов в годы войны, от «дела врачей» и сопутствующих всему этому пропагандистских кампаний.
Интеллектуальный конформизм, настороженность и боязнь по отношению ко всякой «инакости», - это в большой мере результат Большого Террора.

Безудержный цинизм - оборотная сторона двоемыслия, волчья лагерная мораль («умри ты сегодня, а я завтра»), катастрофическая разобщенность людей, утрата семейной памяти и традиционных семейных ценностей, стадность, подменившая коллективизм, острый дефицит человеческой солидарности, - все это дальнее эхо репрессий, депортаций, насильственных переселений, эхо Большого Террора, целью которого ведь и была раздробление общества на атомы, превращение народа в «население», в толпу, которой легко и просто управлять.

* * *

Разумеется, сегодня наследие Большого Террора не воплощается и не может воплотиться в массовые аресты - мы живем в совершенно другую эпоху. Но это наследие, не осмысленное обществом, и, стало быть, не преодоленное им, легко может стать (а частично уже стало) «скелетом в шкафу», проклятием нынешнего и будущих поколений, прорывающимся наружу то государственной манией величия, то вспышками шпиономании, то рецидивами репрессивной политики.
Что требуется сделать для осмысления и преодоления разрушительного опыта Тридцать Седьмого? Прежде всего, и государству (если оно того хочет), и самому обществу необходимо обратиться к этому опыту, а не игнорировать его.
Последние полтора десятилетия показали, что стране необходимо публичное рассмотрение политического террора советского периода с правовых позиций. Террористической политике тогдашних руководителей страны, и, прежде всего, генерального идеолога и верховного организатора террора - Иосифа Сталина, конкретным преступлениям, ими совершенным, необходимо дать юридическую оценку. Эта оценка должна стать точкой отсчета, краеугольным камнем правового и исторического сознания, фундаментом для дальнейшей работы с прошлым. Без формального юридического решения отношение нашего общества к событиям эпохи террора неизбежно будет колебаться в зависимости от изменений политической конъюнктуры, а призрак сталинизма - периодически воскресать и оборачиваться то бюстами диктатора на улицах наших городов, то, еще хуже, рецидивами сталинской политической практики в нашей жизни.

Вероятно, для проведения полноценного разбирательства следовало бы создать специальный судебный орган - указывать на прецеденты в мировой юридической практике излишне.

К сожалению, пока что налицо противоположная тенденция: в 2005 Государственная Дума исключила из преамбулы Закона о реабилитации 1991 года единственное в нашем законодательстве признание государством своей вины перед жертвами политических репрессий - упоминание о причиненном им «моральном вреде». Нет нужды вдаваться в нравственную и политическую оценку этого шага - она очевидна; необходимо просто вернуть слова о моральном вреде в текст Закона.

Это надо сделать не только во имя правосознания и ради самоуважения, но в первую очередь во имя памяти погибших и для того, чтобы загладить оскорбление, нанесенное нескольким десяткам тысяч глубоких стариков - выжившим узникам Гулага, а также нескольким сотням тысяч их детей, людям с изломанным детством и юностью, тоже уже достаточно пожилым.

Однако правовая оценка террора - это важный, но недостаточный шаг. Россия нуждается в развернутой комплексной программе работы с трагическим опытом прошлого.

Необходимо воздвигнуть общенациональный памятник погибшим, который был бы поставлен государством и от имени государства. Такой памятник нам обещают вот уже 45 лет; пора бы и выполнить обещание.

Необходимо создать общенациональный Музей истории государственного террора в СССР, соответствующий по своему статусу и уровню масштабам трагедии, и сделать его методическим и научным центром музейной работы по этой теме. История террора и Гулага должна быть представлена во всех областных, районных, городских и поселковых исторических и краеведческих музеях, так, как это делается, например, в отношении другой грандиозной исторической трагедии - Великой Отечественной войны.

Необходимо обеспечить благоприятные условия для продолжения и расширения исследовательской работы по истории государственного террора в СССР. Для этого нужно, прежде всего, снять все действующие ныне искусственные и необоснованные ограничения доступа к архивным материалам, связанным с политическими репрессиями.
Необходимо сделать современное историческое знание об эпохе террора общим достоянием: создать, наконец, школьные и вузовские учебники отечественной истории, в которых теме политических репрессий и, в частности, Большому Террору, было бы уделено место, соответствующее их историческому значению.

В городах России должны появиться памятные знаки и мемориальные доски, которые отмечали бы места, связанные с инфраструктурой террора: сохранившиеся здания, следственных и пересыльных тюрем, политизоляторов, управлений НКВД и Гулага и т.п. Памятные знаки, указатели и информационные щиты следует установить также в местах дислокации больших лагерных комплексов, на предприятиях, созданных трудом узников, на дорогах, ведущих к сохранившимся руинам лагерных зон. Что касается персональных мемориальных досок, посвященных известным людям, - литераторам, ученым, конструкторам, военачальникам, политическим деятелям и т.д., - пострадавшим или погибшим в годы террора, то пора покончить с позорной стыдливостью, позволяющей умалчивать об этом при увековечении их памяти.

Необходима государственная программа подготовки и издания во всех субъектах Российской Федерации Книг памяти жертв политических репрессий. Сейчас такие Книги памяти выпущены только в части регионов России. По приблизительным подсчетам, совокупный список имен, перечисленных в этих книгах, охватывает на сегодняшний день не более 15-20% от общего числа лиц, подвергшихся политическим репрессиям.

Срочно необходимо разработать и осуществить общероссийскую или даже межгосударственную программу поиска и мемориализации мест захоронений жертв террора. Это проблема не столько образовательная и просветительская, сколько нравственная. В стране - многие сотни расстрельных рвов и братских могил, где тайно закапывали казненных, тысячи лагерных и спецпоселенческих кладбищ, разрушенных, полуразрушенных и таких, от которых остались лишь следы; от тысяч кладбищ уже и следов не осталось.

Необходимо убрать из названий улиц и площадей в населенных пунктах нашей страны, да и из названий многих населенных пунктов тоже, имена государственных деятелей - организаторов и активных участников террора. Российская топониминка не должна больше оставаться зоной увековечения памяти преступников.

Все это способствовало бы восстановлению национальной памяти об одной из крупнейших катастроф, пережитых нашим народом в ХХ веке и, как следствие, выработке им определенного иммунитета к тоталитарным стереотипам.

 

* * *

 

Конечно, память о прошлом формируется не Указами и постановлениями правительства. Судьбы исторической памяти могут определиться лишь в широкой общественной дискуссии. Чем дальше, тем более очевидной становится острая необходимость в такой дискуссии.

В осмыслении Большого Террора и, шире, всего опыта советской истории, нуждается не только Россия и не только страны, входившие в СССР (многое из того, что было сказано выше о России, относится и к этим странам тоже - разумеется, в разной степени) или в состав «социалистического лагеря». В таком обсуждении нуждается все страны и народы, все человечество, ибо события Большого Террора наложили отпечаток не только на советскую, но и на всемирную историю. Гулаг, Колыма, Тридцать Седьмой - такие же символы ХХ века, как Освенцим и Хиросима. Они выходят за пределы исторической судьбы СССР или России и становятся свидетельством хрупкости и неустойчивости человеческой цивилизации, относительности завоеваний прогресса, предупреждением о возможности будущих катастрофических рецидивов варварства. Поэтому дискуссия о Большом Терроре должна также выйти за рамки национальной проблематики; подобно некоторым из названных выше гуманитарных катастроф, она должна стать предметом общечеловеческой рефлексии. Но инициатором и средоточием этой дискуссии обязана стать, разумеется, российская общественная мысль.

При этом мы отдаем себе отчет в том, что готовность российского общества узнать и принять правду о своей истории, казавшаяся в конце 1980-х достаточно высокой, сменилась в 1990-е безразличием, апатией и нежеланием «копаться в прошлом». Есть в стране и силы, прямо заинтересованные в том, чтобы никаких дискуссий на эти темы не было, силы, отвергающие саму мысль об их обсуждении. И в общественном сознании, и в государственной политике усиливаются тенденции, отнюдь не способствующие свободному и прямому разговору о нашей недавней истории. Эти тенденции нашли свое выражение в официальной, хотя и не всегда четко формулируемой концепции отечественной истории исключительно как «нашего славного прошлого».

Нам говорят, что мы должны помнить, в первую очередь, о героических достижениях и подвигах народа во имя вечной и великой Российской Державы.

Нам говорят, что актуализация памяти о преступлениях, совершенных государством в прошлом, препятствует национальной консолидации (или, выражаясь языком тоталитарной эпохи , «подрывает морально-политическое единство советского народа»)

Нам говорят, что эта память наносит ущерб процессу возрождения России.

К сожалению, значительной части наших соотечественников легче принять удобные успокоительные мифы, чем выйти на очную ставку со своей трагической историей и осмыслить ее во имя будущего. Мы понимаем, почему это так: честное осмысление прошлого возлагает на плечи ныне живущих поколений непомерную и непривычную тяжесть исторической и гражданской ответственности. Но мы уверены: без принятия на себя этого, в самом деле - тяжелейшего, груза ответственности за прошлое в России не будет никакой национальной консолидации и никакого возрождения.

 

В канун одной из самых страшных годовщин в нашей истории Общество «Мемориал» вновь подтверждает, что оно будет настойчиво и терпеливо пытаться донести эту простую истину до наших сограждан.

 

 

Международное общество Мемориал